Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

Бенгази: сувениры и угнанный «Anwaar Afriqya»

 Разговор с ливийскими пиратами о черном золоте

"Сувенирная" революция
Арабы не были бы арабами, не превратив стихийное волеизъявление народа в восточный базар. Половина площади Тахрир теперь заставлена лотками с сувенирной продукцией в ошеломляющем ассортименте. Десяток динар – и ты с ног до головы революционер. Панамка цветов королевского флага, майка с карикатурой на Каддафи. Можно купить даже специальный курчавый парик, пародирующий прическу «кровавого полковника». Значки – какие пожелаешь, есть простенькие, пластмассовые, есть тяжелые, похожие на медали – из желтого металла с горячей перегородчатой эмалью.

Сегодня на площадь подвезли нечто новенькое - аналог всемирно-известной автомобильной «елки-вонючки», которая вешается на зеркало заднего вида и облагораживает атмосферу в машине. В восставшей Ливии от образа елки отказались, дезодорант выполнен в виде дверного ключа, на нем карта страны и что-то по-арабски про единство и территориальную целостность. Ход своевременный – люди жаловались нам, что в другой части Ливии у них остались друзья, дети, внуки и прочие родственники. Письма не ходят, международная связь блокирована, интернет отключен. Гражданская война затягивается — повстанцев отбросили под Адждабию, стойкость «солдат революции» не просто равна нулю, а стремится к отрицательным значениям. В ответ, мировое сообщество подбило два джипа с пулеметами, на которых теперь тоже ездят каддафисты. Интересно, сколько десятков джипов стоил один вылет одного французского самолета на это важное боевое задание?

Collapse )

Г.Ф. Гавриш. "Памяти Константина Кочиева" (Продолжение)

НАЧАЛО

"Он был по национальности осетином, и я настолько проникся к не­му любовью, что и сейчас, много лет спустя, эта любовь рас­пространяется на всех осетин".

...Катер прибавляет ход, равняется с нами до траверза и что-то морзит прожектором. Кочиев приказывает боцману Грише Менайло ответить ему что-нибудь. Менайло фонарем «Люкс» мор­зит что-то немцу, тот ничего не понимает, сбавляет ход и занимает прежнее место в строю. И так повторяется не­сколько раз.

Вот так мы и шли втроем («Д-3», «СМ-3» и немец), но ког­да стали подходить к Ялте, немец повернул и пошел обрат­но в сторону Севастополя. Ну а мы вдвоем («Д-3» и «СМ-3») идем милях в 10-15 от берега в сторону Ялты. В это время из моторного отсека вылезает механик катера мичман Мишин и докладывает Кочиеву о том, что в правом моторе лопнул коленчатый вал. Вот, подумал я, и удирать не на чем будет. Кочиев принимает решение выполнить задание под двумя дви­гателями. Когда мы повернули непосредственно в Ялтинский порт, немцы начали интенсивный обстрел наших катеров. С берега по нашим катерам бьют из всех видов оружия: скоро-' стрелъные пушки-автоматы, пулеметы, минометы. Трассы пересекаются, море кипит от всплесков и разрывов снарядов, но Кочиев ведет катер, маневрируя между разрывами, сбли­жается с причалом и залпом стреляет двумя торпедами. Торпеды пошли хорошо - прямо к причалу, где стояли БДБ и еще какие-то суда. Но взрыва я не видел, т.к. сразу после за­лпа мне последовала команда «Дым!» Ставлю дым, а дыма нет. Что такое? Кручу вентили, дым должен быть, а его нет. «Ныряю» вниз подрубку, где стоит баллон со сжатым возду­хом, а на манометре ноль. Все, дыма не будет, прикрыться не­чем. Выходим из атаки, маневрируя между разрывами. Успел заметить, что «СМ-3» выходит из атаки в сплошном вихре разрывов и у него дымзавесы тоже нет. Мы идем под двумя моторами, выжимая из них всю возможную скорость. «СМ-3» под тремя моторами вырывается вперед, но потом вдруг резко сбавляет ход. Единственное наше спасение - стена ту­мана милях в 15-20 от берега.

«См-3» первым скрылся в тумане, а вслед за ним вскочили в туман и мы. Сбавили ход, осмотрелись, особых повреждений на «Д-3» нет. Несколько осколков пробило борт в надводной части и одна мина из миномета угодила в левый торпедный аппарат. К счастью, мы в тумане быстро нашли «СМ-3». Вид у него был ужасный - весь борт в дырах, вокруг пробоин черные пятна, в рубке тоже несколько снарядных пробоин. Командир «СМ-3» ст. лейтенант Карымов спрашивает, как у нас делА, Кочиев говорит, что люди все целы, убитых и раненых нет, Карымов докладывает, что на «СМ-3» два человека убиты два ранены. Погиб торпедист Крупенников и мотор: Блинников. Ранены дублер боцмана Марковский и командир отделения Комаров. Механик катера «СМ-3» техник-лейте­нант Кокошкин, весь забрызганный машинным маслом, докла­дывает, что в одном из двигателей перебиты маслопроводы и мотористы пытаются восстановить их. Кочиев приказы­вает мне перейти на «СМ-3», чтобы помочь заделывать про­боины, отливать поступающую в катер воду. Константин Георгиевич решает, что «СМ-3» пойдет головным, «Д-3» ид­ти ему в кильватер, подстраховывая его сзади. Вот так мы и пошли. Туман как молоко, «Д-3» нам не видно, идем по ком­пасу курсом на Новороссийск. Через некоторое время меха­ник Кокошкин докладывает командиру катера о том, что третью машину можно заводить. Командир ст. лейтенант Карымов приказывает заводить 3-й мотор, мы прибавляем ход. Так мы шли часа два и туман стал редеть, уже можно было просматривать море метров на 100-150. «Д-3» по корме не было видно. Через некоторое время мы полностью вышли из тумана, впереди чистое море. «Д-3» нигде не видно. Карымов начал ворчать, что Кочиев бросил нас и ушел вперед. Я набрался нахальства и возразил ему (в армии начальству воз­ражать не положено), что Кочиев не мог нас «бросить», что он не знает о мом, что мы идем под тремя моторами, т.е. с большой скоростью и что «Д-3» где-то все еще в тумане. Так и получилось. Через некоторое время я заметил в редеющем тумане какое-то пятно и вскоре «Д-3» полностью вышел из тумана, прибавил ход, догнал нас и мы вместе благополучно прибыли в Новороссийск.

На другой день после прихода в Новороссийск мы хорони­ли погибших товарищей на городском кладбище. В траурной процессии я нес знамя. На крышках гробов лежали бескозырки погибших. Когда процессия двигалась поулицам Новороссийска, жители снимали головные уборы. Женщины плакали. И у ме­ня периодически к горлу подкатывался ком. А когда на клад­бище произносили траурные речи, то у многих на глазах про­ступили слезы. И у меня тоже. Кочиев не выдержал и убежал в кусты, чтобы скрыть свои слезы. Вот так закончился наш второй набег на Ялту.

После этого в течение 1942-1943 гг. наш «Д-3» неоднократно выходил в набеговые операции на занятые фашистами порты в Крыму. Чаще всего «Д-3» делал набеги на бухту Двухякорную. Это - между Феодосией и Судаком. Кочиев очень любил «Д-3»,говорил, что это «золотой катер». И всегда с нами выходил Константин Георгиевич Кочиев. И мы, весь экипаж, так к это­му привыкли, что если с нами нет Кочиева, то чувствовали себя очень «неуютно». Помню, еще в Севастополе мы собира­лись куда-то идти, с нами должен идти Кочиев. Потом на­чальство «переиграло» и нам сказали, что пойдет не командир отряда Кочиев, а начальник штаба дивизиона капитан-лей­тенант Ткаченко. Мы сразу повесили носы.

Хотя и начштаба был хорошим командиром, но все же это не «наш Каста».

И вдруг перед самым выходом в море прибегает на катер К.Г.
Кочиев и говорит: «Барахло Ткаченко отнесите на берег и при­несите мое». Под словом «барахло» он имел в виду штормовое обмундирование, которое в какой-то мере защищало от кас­кадов воды, непрерывно заливающей катер в непогоду. Ну, мы на радостях быстро отнесли обмундирование Ткаченко на бе­рег, а принесли штормовое Кочиева. Кочиев с нами!

Как я уже сказал, в 1942-1943 гг. «Д-3» совершал набеговые операции на Двухякорную. Ходили всегда в паре с другим ка­тером, чаще всего с «СМ-3», но иногда с нами ходили и катера типа «Г-5». С «Г-5» ходить было сложнее, т.к. он хуже перено­сит непогоду, запас топлива у него меньше. Особенно опасно для «Г-5» в штормовую погоду менять курс, т.к. не исключа­лась возможность переворачивания катера. Для поворота нужно было удачно выбрать момент поворота.

Я уже говорил, что Константин Георгиевич обладал хоро­шим чувством юмора.

Это чувство не покидало его в самых сложных или, как теперь говорят, «экстремальных» ситуа­циях. Помню, как-то мы делали набег на ту же Двухякорную бухту, зашли в нее, ползали на малых ходах по ней, выискивая объект атаки. Уже рассвело, фашисты обнаружили нас, на­чался обстрел, надо уходить. В таких случаях Кочиев всегда сам стоял у штурвала, вел катер. А на этот раз штурвал отдал командиру катера ст. лейтенанту Чепику. У Чепика был один врожденный физический дефект - он часто моргал глазами, во всяком случае, значительно чаще, чем все люди. И вот Чепик ведет катер, противник с двух сторон ведет обстрел, всплески снарядов ложатся все ближе. Кочиев сто­ит около рубки и говорит: «Зигзаги, зигзаги!» Чепик делает несколько зигзагов, сбивает пристрелку, а затем снова ведет катер по прямой. Всплески опять приближаются к катеру. Кочиев ему опять: «Зигзаги, зигзаги!» И снова все повторя­ется. Я так несколько раз. В  общем, оторвались от обстре ли, идем домой. Кочиев подходит ко мне и говорит: «А Чепик когда боится, то глазами не моргает». Вот я и думаю: и на­до же было в такой обстановке, когда со всех сторон летят снаряды и пули свистят, заметить, что командир глазами не моргает.

Еще эпизод.

Аэрофотосъемка показала, что в той же Двухякорной бухте обнаружено скопление судов противни­ка. "Д-3" получает задание атаковать это скопление торпе­дами. аД-3» пошел в одиночку, т.к. других катеров, способных дойти туда, не оказалось. Кочиев с нами, погода отличная, но очень плохо, что ярко светит луна и при подходе к бухте мы окажемся на лунной дорожке, что очень поможет противнику обнаружить нас на подходе к бухте. Мысленно «молю Аллаха», чтобы к нашему подходу луна зашпа. Видимо, моя молитва до­шла до бога, ~ луна все-таки скрылась за горизонтом и на мо­ре легла кромешная темнота. При подходе к бухте включили глушители и на малых ходах вошли в бухту. Зашли, ничего не видно. Меня Кочиев положил на носу катера с тем, чтобы быс­трее обнаружить объект атаки. Ход то застопорим, чтобы боцман мог измерить глубину лотом, то прибавим. Глубину замеряли, чтобы не выскочить на берег. Ну а меня положили на палубу потому, что ночью, чем ниже точка наблюдения, тем легче и быстрее можно обнаружить силуэт другого кораб­ля. Вот так мы и ползли по бухте: застопорим ход, боцман возьмет глубину, доложит Кочиеву, снова толкнем немного катер винтами и опять нужно брать глубину.

Кочиев отдал штурвал Чепику, а сам рядом со мной с ноч­ным биноклем в руках всматривается в ночную темень. Так продолжалось довольно долго. Вдруг почти под самым носому катера (метрах в 150-200) взмывает вверх ракета, осветив почти всю бухту. Успеваю заметить, что в бухте никаких кораблей нет и фигуру Кочиева, наклоненную вперед, он также всматривался в бухту, высматривая объект атаки. Тут же услышал команду «Дым!» (это мне) и команду командиру катера «Полный ход!» Я быстро включил дымаппаратуру, катер успел развернуться носом на выход из бухты, мы успе­ли прикрыть себя дымзавесой с той стороны берега, откуда была пущена ракета и тут же оттуда последовала трасса малиновокрасных снарядов. Трасса шла параллельно нашему курсу метрах в 50-ти с правого борта. Выключили глушители, моторы взревели на полную мощность (их было три по 1250 я.с.), в бухте поднялась невообразимая стрельба, но беспоря­дочная, фашисты стреляли наугад, но больше всего стреляли почему-то в зенит, вероятно, приняв рев наших моторов за рев моторов самолетов. Наши пулеметы ведут огонь по бере­говым огневым точкам. Из пулемета, что установлен в рубке, огонь ведет боцман Меняйло Гриша, а из носового - пулемет­чик Тимофей Хлебников. На носуу«Д-3» была самодельная ус­тановка «катюши» на 4 снаряда. Выстрелили из нее по тем же огневым точкам врага. На выходе из бухты нас пытались осветить прожектором, но почему-то это противнику не удалось. Мы благополучно вернулись на свою базу.

В своих воспоминаниях о К.Г. Кочиеве я рассказываю толь­ко о тех эпизодах, когда Константин Георгиевич выходил на задание на нашем катере «Д-3».

А ведь у него их был целый отряд и он выполнял задания на катерах всего отряда, а в от­ряде, как я уже говорил, было до 9 катеров. Был у него в отряде такой злополучный катер «ТКА-83». Катер был старый, ма­териальная часть изношена до предела и очень часто бывало, что 83-й возвращался, не выполнив задания. То у него моторы заглохнут, то радиостанция откажет, то руль оторвется,то еще что-либо. Короче, 83-й тянул отряд Кочиева назад по показателям боевых действий. И вот как-то зимой (по-моему это была зима 1943-1944 гг.) отряду Кочиева дают задание войти в Керченский пролив и атаковать Керченский порт. Катера приняли боевые торпеды и Кочиев пошел головным на злополучном «ТКА-83». Л надо сказать, что во время войны Керченский пролив былусеян противокатерными минами (мы их называли «горшками»), как грибами после дождя на грибном поле. Противокатерные мины ставили и немцы, и мы, и ес­ли карты минных полей, поставленных нами, у нас были, то о немецких минных полях ничего известно не было. И не надо забывать, что во время войны никаких навигационных зна­ков нет, не горят огни маяков, не светят буи, обозначающие опасные места и входы в порт. В общем, идти надо вслепую, полагаясь только на часы и компас, да на интуицию и везе­ние командира. Вот в одну из ночей Кочиев повел свой отряд в пролив и ... подорвался на мине. Катер, видимо, задел мину винтами, потому что взрывом сорвало машинный люк, вы­бросило людей из рубки и машинного отсека и катер затонул. Следующий в строю катер подошел к месту взрыва и стал подбирать плавающих людей. Всех подобрали, а Кочиева нет. Боцман подошедшего катера увидел недалеко от катера на воде темный предмет и докладывает командиру: «Товарищ командир, с левого (или правого, не помню) борта мина!» А «мина» в ответ кричит: «Какая к черту мина, это я - коман­дир-отряда!» Катер подошел к Кочиеву и он из воды, взявшись за привальный брус катера, спрашивает: «Люди все целы?», ему отвечают: «Все!» Кочиев: «Ну и слава Богу - отдышался, туда ему и дорога, его давно пора было сдать на слом». Даже в такой ситуации его не покидало чувство юмора, В этом по­ходе я не участвовал, а описал по рассказу боцмана «ТКА-83» Н.Я. Свириденко, которого, к сожалению, уже нет в живых. В Севастополе живет механик катера Василий Кивенко (если еще жив,- уходим мы помаленьку). Кажется, что вот этот поход и послужил причиной тому, что Константин Георгиевич заболел туберкулезом. Видимо, он тогда простудился, алечиться отказывался, т.к. было некогда, шла война, а Кочиев был не из таких людей, что прячутся за чужую спину.

В последний раз мне пришлось выходить под командовани­ем Кочиева в ночь на 23 августа 1944 г. в район Констанцы.

Правда, на этот раз Кочиев шел на ином катере, но группу из 4-х катеров вел он. Мы к тому времени получили амери­канские катера типа «Веспер», и вот нам была поставлена задача - атаковать отходящие из Румынии корабли. Во вре­мя выполнения задания на нашем катере были убиты коман­дир катера ст. лейтенант В.Н. Сухорукое, механик Николай Ганжа, пулеметчик Николай Пахомов. Было перебито рулевое управление, вышли из строя два мотора, в бензоотсеке воз­ник пожар. Боцман А.Комиссаров, химист Н.Ф. Кудрявей, и я были легко ранены. Пока катер шел без управления, пока мы ликвидировали и по возможности восстанавливали разбитое, тушили пожар, мы потеряли остальные катера. И если бы не настойчивый поиск Кочиева, то вполне могло бы быть, что мы бы не вернулись в Севастополь.

Еще несколько штрихов к человеческому портрету Кочиева.

За всю войну я ни разу не видел его взвинченным, в панике, ниразу он никому не тыкал пистолетом в зубы и не кричал: «Застрелю!» А такое бывало во время войны. Вернусь немного назад, и расскажу о случае, произошедшем со мной во время нашего первого набега на Ялту.

Еще в Анапе я проверил свое торпедное хозяйство, лампочкой и аккумулятором проверил гальваническую цепь в стрекочущем устройстве, зарядил аппараты порохом, в общем, торпедные аппараты в полное боевое положение и при , чтобы привести аппараты в положение готовности, осталось только вынуть красномедные предохранительные чеки из стреляющего устройства. И вот при подходе кЯлте Кочиев приказывает привести аппараты в положение готов­ности. В правом аппарате чека легко вынулась, а в левом не выходит, что-то ее держит. Стучать и сильно дергать не­льзя, т.к. в аппарат уже заложен порох и если насильно вы­таскивать чеку, может произойти преждевременный вы­стрел торпедой. Вдруг гальваническая стрельба откажет, а у меня ударное устройство застопорено чекой! Ведь идет война и по моей вине будет сорвано выполнение боевого зада­ния. Трибунал! Лихорадочно думаю, что можно предпринять? Можно кувалдой ударить по бойку, чека срежется, произой­дет накал зажигательной трубки, порох воспламенится и торпеда выйдет из аппарата. С дрожью в коленях (и в голосе тоже) докладываю Кочиеву. Кочиев: « Что можно сделать?» Я докладываю свои соображения. Кочиев: «Приготовь кувалду!» Я отвечаю: «Уже приготовлена». Кочиев: «Артист!» И все. Будь на его месте кто-либо другой - не знаю, чем бы все кон­чилось. К счастью, гальваника сработала хорошо и кувалду применять не пришлось.

Еще эпизод.

Зима 1942-1943 гг. Наш «Д-3» стоит в Туапсе. Собираемся в какую-то набеговую операцию. Холодно, сыро, слякотно. На «Д-3» в носовой части был 4-местный кубрик. Я сделал приборку, выхожу на причал. Ко мне подходит Кочиев, дает свой пистолет «ТТ» и говорит: «Почисти». Спустился в кубрик, сел на койку-рундук, нажал кнопку на рукоятке пистолета, обойма с патронами выскочила и я, уверенный в том, что пистолет разряжен, нажимаю машинально на спус­ковой крючок и... пистолет выстрелил. Счастье мое, что в кубрике кроме меня никого не было. Пуля пробила противо­положную койку-рундук и пробила борт. Смотрю, в пробоину просачивается вода. Корпус катера у нас был деревянный. Я быстро сделал че'пик, забил его плотно, зачистил, покрасил суриком, а затем принялся за пистолет. Разобрал, почистил, смазал, собрал - выхожу на причал, отдаю пистолет и гово­рю: «Товарищ капитан-лейтенант, я из вашего пистолета выстрелил!» «Ну?! Где?». Я отвечаю: «В катере». Он: «И про­бил борт?» И все это спокойно так спрашивает. Я отвечаю: «Конечно, пробил». Кочиев: «Подводную или надводную?» И как только я сказал, что пробил подводную часть, Константин Георгиевич как «взорвется» и давай меня чистить по-вся­кому. Потом, немного поостыв, говорит: «Сколько нас че­ловек на катере? Девять! А сколько патронов в пистолете «ТТ»? Восемь!Запомни! В плен никого не дам! Всем - по пуле, а последнюю - себе!» Поэтому в патроннике и был девятый патрон, минуты через 2-3 говорит: «Пойдем, посмотрим». Пошли, посмотрели. «Артист», - сказал Кочиев и на этом все кончилось. Кстати, в набеговую операцию в тот раз так и не пошли, т. к. сразу же после выхода в море у нашего «Д-3» оторвался один из рулей (их всего было три) и пришлось нам идти на ремонт в г. Батуми.

Многое еще можно было рассказать о Константине Георгиевиче.

О том, как он ночью принимал меня и боцмана Гришу Меняйло бороться, как я садился на него верхом, когда он, будучи в борцовской стойке «мост», занимался двумя двух­пудовыми гирями, и чтобы ноги не выскальзывали из-под него, я его «пригружал». Вообще Константин Георгиевич Кочиев излучал какое-то человеческое тепло, всегда хотелось быть ближе к нему. Рядом с ним было как-то уютнее, что ли. А ведь он был нашим командиром, мы были рядовыми матросами. Все матросы любили Кочиева, хотя и не высказывали этого внешне. И мне кажется, что многие офицеры завидовали ему.

Уже после войны, когда стало ясно, что Константин Георгиевич болен и болен серьезно, кто-то из матросов где-то прослышал, что туберкулез легких можно лечить собачьим жиром. Так вот, матросы добыли где-то собаку, откормили ее, а потом натопили ему собачьего смальца, пытаясь как-то помочь больному.

Когда было получено сообщение о смерти Константина Георгиевича, я выступил на партийном собрании дивизиона с предложением увековечить имя Кочиева в бригаде, назвав его именем 2-й отряд 3-го дивизиона, которым он командовал всю войну. Но мое предложение не нашло поддержки со стороны командования дивизиона и так все затихло.

В заключение скажу, что Константин Георгиевич Кочиев был в высшей степени скромным человеком. Он очень не лю­бил, если его называли Героем Советского Союза. Он говорил: «Это вы все герои, а я получил это высокое звание как ваш командир». Об этом же он писал нам в своем письме. Он был по национальности осетином, и я настолько проникся к не­му любовью, что и сейчас, много лет спустя, эта любовь рас­пространяется на всех осетин. Раз человек осетин, значит он такой, как и наш Коста Кочиев! Наивно, конечно, но это так. Я всю войну собирал все, что касалось К.Г. Кочиева (лис­товки, газеты, фотографии), а когда г. Николаев был осво­божден от врага, все это переслал своей матери с просьбой сохранить.

На этом закончу свои воспоминания о Константине Георгиевиче Кочиеве - мужественном офицере и Человеке с большой буквы.

"Великая Отечественная в письмах и воспоминаниях"


"Великая Отечественная в письмах и воспоминаниях" (К.Г.Кочиев)

Во время Великой Отечественной войны было мобилизовано и ушло добровольно по неполным данным более 23,5 тысяч человек из Южной Осетии. Из осетинского населения края погиб в той войне каждый шестой человек.

Константин Георгиевич Кочиев



Г.Ф. Гавриш. "Памяти Константина Кочиева"

"Он был по национальности осетином, и я настолько проникся к не­му любовью, что и сейчас, много лет спустя, эта любовь рас­пространяется на всех осетин".

В 1938 году я был призван на военную службу, зачислен на флот и прибыл в Севастополь для прохождения службы на Черноморском флоте. В учебном отряде Черноморского фло­та прошел строевую подготовку в школе оружия, определили мне флотскую специальность - торпедист. После прохожде­ния строевой подготовки нас расписали по кораблям и час­тям для обучения специальности и дальнейшей службы. Я попал в первую бригаду торпедных катеров (ВТК) и вначале числился в БЧ-3 береговой базы. В нашу задачу входила подго­товка торпед для катеров и обеспечение учебных торпедных стрельб в море.

Петом 1939 года меня из береговой базы перевели в 3-й диви­зион торпедистом на ТКА (торпедный катер) Г-6. В бригаде у нас была спортплощадка и мы приходили туда «баловаться» штангой.

Вот на этой-то спортплощадке я и увидел впер­вые Константина Георгиевича Кочиева.

Смотрю, подходит среднего роста, крепко сбитый лейтенант, снимает китель и изоляционной лентой приматывает один палец (кажется, безымянный) к другому. Оказывается, в результате какой то травмы палец этот у него не гнулся и он его привязывал к другому. Ну и затем он начал упражнения со штангой. И надо сказать, что штангист он был неплохой. К.Г. Кочиев был тоже в 3-м дивизионе, кажется, в то время он был ко­мандиром звена.

Потом началась война и вот тут-то судьба и свела ме­ня довольно тесно с К.Г. Кочиевым.

В начале войны катера несли дозорную службу в районе Севастополя, Евпатории, Балаклавы.

Но вот примерно в конце августа 1941 года наш катер «Д-3» приказали приготовить к походу. О том, что поход будет необычным, мы догадывались по тому, что всему экипажу (а весь экипаж состоял из 9 человек) выдали винтовки с патро­нами, приняли дополнительные магазины к пулемету ДШК, получили необычно большой запас продуктов (сухой паек: кол­баса, голландский сыр, сгущенное молоко, шоколад, галеты, масло сливочное и т.д.). Командиром был назначен ст. лейте­нант Кочиев К.Г. Пошел с нами и флаг-штурман бригады ка­питан-лейтенант Гурковский Б.В. На причал проводить нас пришло все бригадное начальство во главе с комбригом. Ну, естественно, кроме пулеметного запаса на борту у нас было две торпеды, 4 больших и 12 малых глубинных бомб.

Вышли из Севастополя и легли курсом на северо-запад. Куда и зачем идем мы, рядовые, не знали. Пришли в Ак-Мечеть. Это за мысом Тарханкут, сейчас называется Черноморское. В Ак-Мечети стояло много катеров второй ВТК, катеров МО (морских охотников), сейнеров и прочих мелких кораблей. В Ак-Мечети простояли суток 2-3 и как-то под вечер К.Г. Кочиев приказал заводить моторы. Завели, вышли в море, отошли от берега миль 15-20, Кочиев заглушил моторы и скомандовал «Всем наверх!». Когда все собрались на палубе, он объяснил бое­вую задачу: идем в район румынского порта Констанца с целью обнаружения и уничтожения кораблей противника. Каждому из членов экипажа объяснил, что и как делать в той или иной ситуации. Радисту В. Харитонову, помню, приказал пригото­вить груз и привязать к сумке с радиодокументами, чтобы в случае, если катер подобьют и потеряем ход, то сумку с ра­диодокументами (шифры, коды) немедленно утопить, с тем, чтобы они не попали в руки врага. А в заключение сказал: «А в общем - не бойтесь, со мной не пропадете, а если пропаде­те, то никто не найдет!». Правда, он здесь применил более емкую и колоритную фразу. Вообще, Константин Георгиевич Кочиев был очень спокойный и уравновешенный человек, об­ладал очень тонким, хорошим чувством юмора. Уже в это время проявились его незаурядные командирские и человечес­кие качества. Ведь война только началась, опыта ни у кого (в том числе и у него) не было, все мы были необстрелянные и он в этой обстановке уже наметился как хладнокровный, умный, мужественный офицер.

Ночью подошли к внешнему рейду Констанцы, постояли немного, потом пошли вдоль берега на юго-запад в сторону болгарского порта Варна, потом вернулись к Констанце. Так мы сделали несколько галсов, все время замеряя глубину, что­бы не сесть на мель. Во время одного из замеров глубины лот­линь намотался на винт и мне пришлось нырять под винт с тем, чтобы размотать лотлинь. Все обошлось благополуч­но. Пробыли мы в районе ровно столько, сколько позволил за­пас топлива и сколько позволила ночь, потому что с рассве­том нас расстреляла бы немецкая авиация или настигли бы румынские корабли. Так мы и ушли ни с чем и благополучно пришли в Севастополь.

После этого похода наш «Д-3» был дважды послан ставить мины в районе острова Березань на фарватере, ведущему в Днепро-Бугский лиман, чтобы затруднить фашистам до ступ в порты Николаев и Херсон, к этому времени занятых фашистами.

В первый раз «Д-3» ходил в одиночку, а во вто­рой раз мы пошли в паре с ТКА №103, которым командовал ст. лейтенант Пивень. Головным шел «Д-3» и опять нас вел Кочиев.

В декабре 1941 года командование флота передало наш «Д-3» и «СМ-3» в состав 2-й БТК, которая к этому времени пе­ребазировалась из Очакова в Новороссийск, т.к. Очаков был занят фашистами. В составе 2-й БТК катера «Д-3» и «СМ-3» пробыли до весны 1942 года и на это время наши пути с К.Г. Кочиевым разошлись.

Весной 1942 года «Д-3» и «СМ-3» снова возвращают в 1-ю БТК, которая к этому времени перебазировалась из Севастополя в речку Хопи, немного северо-западнее с. Лоты. В осажденном Севастополе остался только 1-й дивизион тор­педных катеров. Таким образом, военная судьба снова свела меня с К.Г. Кочиевым, т.к. «Д-3» и «СМ-3» передали во 2-й от­ряд, которым он командовал.

Летом, а точнее в июле 1942 года, «Д-3» была поставлена задача атаковать в Ялте, занятой фашистами, находящиеся там корабли. В эту операцию повел нас К.Г. Кочиев.

Мы при­шли в Новороссийск, оттуда пошли в Анапу, где должны были допринять топливо и уже из Анапы идти к Ялте. По плану похода мы должны быть в районе Ялты около 02 часов, т.е. ночью, и во тьме ночи произвести набег. Но в Анапе бензина не оказалось, бензозаправщики где-то задержались. А бензина нам нужно было много, чтобы дойти до Ялты и вернуться об­ратно. В штатные цистерны (в бензоотсеке) мы могли взять только 3,6 тонны бензина, а нам нужно было иметь топлива около 5 тонн. Поэтому пришлось погрузить на палубу между рубкой и торпедными аппаратами на машинном светлом лю­ке 12 двухсотлитровых бочек и заполнить их бензином. Хотьи с большим опозданием, но бензозаправщики все же пришли и мы, приняв топливо, вышли в море. А было это в ночь на 13-е июня (число-то какое - чертова дюжина).

Погода была отличная, катер шел ровно, не било волной, шли, если не ошибаюсь, 30-32 мильным ходом. Но так как с топливом нас сильно задержали, то к расчетному времени мы у Ялты быть никак не могли, и появились там уже, когда взошло солнце.

Когда мы вышли из Анапы, то по мере расхода топлива из | основных цистерн мы перекачивали бензин из бочек на палубе в штатные цистерны (баки), а опорожненные бочки заполняли забортной водой с тем, чтобы в случае попадания вражеского снаряда или пули, или осколка пары бензина не взорвались.

Подходили к Ялте на малых ходах, иногда Кочиев стопо­рил моторы, что-то рассматривал на берегу, потом давал ход и двигались дальше. Враг на берегу не подавал никаких признаков беспокойства. Только когда до Ялты оставалось миль 15-20, с берега раздался четырехорудийный залп из ору­дий крупного калибра (по звуку), но всплесков воды от паде-чия снарядов мы нигде не видели, и что это был за залп, мы так и не поняли.

Мне кажется, что немцы не проявили беспокойства тем, что у берега появился какой-то катер потому, что «Д-3» был воинственный на Черном море и, может быть, фашисты о нем и не знали. А если и знали, то его силуэт мы настолько изменили тем, что погрузили на него 12 бочек, что он стал похож не на боевой корабль, а на цыганскую кибитку. На катере как и положено, поднят военно-морской флаг СССР, но Фашисты, видимо, не могли его рассмотреть, т. к. в Ялту мы заходили под лучами утреннего солнца, поэтому немцы и биты с толку.

 Итак, заходим непосредственно в Ялтинский порт, идем самым малым ходом, иногда стопорим машины. Кочиев внима­тельно рассматривает порт то в бинокль, то без него. Зачем-то нюхает воздух, потом толкнет катер моторами и вновь застопорит. Подхожу к нему, спрашиваю, будем стрелять залпом, сразу двумя торпедами или одиночными. Он говорит мне: «Ставь левую торпеду!» Я поставил стрелку стрельбы на левую торпеду и пошел к аппарату. Волнуюсь очень, а вдруг торпеда не выйдет из аппарата? Трибунал! Немцы на берегу молчат. Какой-то тип на берегу делает гимнастику, видимо, перед тем, как искупаться в море. Мы стоим, а прямо напро­тив нас бортом к нам стоит немецкая БДБ (быстроходная десантная баржа), груженная какой-то техникой. Кочиев не стреляет, все что-то присматривается, опять нюхает воз­дух. Волнуюсь, думаю: «Что ты нюхаешь - стреляй!»

Вдруг торпеда с шумом вылетела из аппарата, сильно шлепнулась в воду и тут новое волнение - а вдруг торпеда не пойдет? Но нет - все в порядке: на гладкой поверхности мо­ря появляется четкий след торпеды, идущей прямо в цель. А Кочиев стоит, смотрит. Мысленно кричу ему: «Что ты сто­ишь - удирать надо!» И только когда торпеда попала в цель, подняв огромный столб огня и дыма, Кочиев дает двигателям полный газ, мне подает команду «Дым». Катер рванулся впе­ред, моторы страшно ревут, т.к. глушители выключили и катер лег на курс отхода. Я поставил дымзавесу, с берега ве­дут ожесточенный огонь, вокруг катера вода буквально кипит от всплесков и разрывов снарядов, но нам пока никакого вреда не причиняют. С берега по нас били из орудий, пулеметов и даже из минометов. Вообще-то зрелище было, по-видимому, красивое, так как трассирующие снаряды, да и не трассирую­щие тоже, от воды сильно рикошетируют, и каждый снаряд делает несколько прыжков по воде, а потом уже взрывается.

Точно так, как мальчишки бросают в воду плоские камешки, снаряды прыгают по воде, пока не взорвутся. Прикрывшись дымзавесой с креном на правый борт (правая торпеда оста­лась в аппарате), мы оторвались от обстрела и благополуч­но пришли в Новороссийск.

Через 5 дней, в ночь с 17-го на 18-е июня, нас снова посыла­ют в набег на Ялту, но уже не в одиночку, а в паре с катером «СМ-3». Командиром на «СМ-3» был лейтенант Карымов Д., И.Гурин - механиком, техник-лейтенантом Кокошкин. Опять мы выходим из Новороссийска, идем в Анапу, снова получает­ся канитель с топливом, и мы выходим из Анапы с опоздани­ем на несколько часов.

Итак, мы вышли из Анапы и пошли к крымским берегам. Погода была отличная. «Д-3» идет головным, в кипьватер ему шел «СМ-3». Но при подходе к Крыму на море лег густой ту­ман. Как молоко. Пошли вдоль берега на малом ходу. Кругом тишина. Идем под глушителями. Найти Ялту в таком ту­мане чрезвычайно трудно. Уже совсем рассвело, но берег надеж­но скрыт густым туманом. По расчетам Япта должна быть где-то рядом. Но где? И вдруг туман стал отходить от бере­га. Показался четко берег Крыма, а туман стал стеной отхо­дить в море. Осмотревшись, Кочиев определил, что Ялту мы прошли и нужно ложиться на обратный курс. Развернулись. «Д-3» идет головным, а «СМ-3» идет в строю пеленги влево, т.е. сзади и левее нас. Мой сектор наблюдения – кормовые курсовые углы, т.е. я наблюдал за морем и воздухом с кормо­вой части горизонта.

Идем, я не спускаю глаз с «СМ-3», идем в сторону Ялты. И вдруг я обнаружил, что у нас не один сосед в строю, а - два. Какой-то немецкий катер пристроился к нашему строю, идет нашим курсом, соблюдая место в строю. Я доложил Кочиеву, и все, кто был наверху, стали следить за ним...
 
Продолжение 

"Великая Отечественная в письмах и воспоминаниях"